«Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. - Сергей Алексеевич Сафронов

вас перед отъездом». „До поезда мне остается около четырех часов времени и, чтобы успеть обернуться, надо как-нибудь получить машину“, – ответил я, взглянув на часы. Военный автомобиль мог предоставить только, как особое личное одолжение, начальник автомобильной роты полковник Секретев. Обделывая в Париже свои дела с фирмой „Рено“, он старался быть особенно со мною любезным. „Господин полковник подойти к аппарату не могут. Они только что вышли с молебствия по случаю ротного праздника и в настоящую минуту в офицерском собрании садятся за стол“, – ответил мне дежурный офицер автомобильной роты. „Тут война, а они справляют молебны и ротные праздники“, – подумал я не без возмущения. Я еще не предвидел, что „мирное житье“ будет продолжаться в русском тылу и на протяжении всей кровавой войны! Открытую машину „Рено“ со слегка выпившим лихим шофером я все же получил и в исходе четвертого часа уже подлетел к царской палатке в Красном Селе. Здесь мне представилось необычайное зрелище: на шоссе и на прилегающей к палатке небольшой площадке были выстроены пажи и юнкера, а в середине каре толпилась царская свита, генералитет и иностранные военные атташе. Первыми бросились в глаза блестящие шишаки касок германских военных представителей. Война, участь России была решена слетевшимися в Красное Село Сазоновым, Сухомлиновым и царем за одно утро (посла союзной страны они даже не нашли нужным об этом уведомить), а после хорошего завтрака этот безвольный царь превратился в настоящего вояку и, как дерзкий вызов Германии, досрочно производил юнкеров в офицеры. Германский военный атташе, конечно, хорошо меня знал в лицо, и мое внезапное появление могло только подчеркнуть, как мне казалось, быстрый темп нарастающей угрозы. К тому же все присутствующие были в походной форме, защитных фуражках, при шашках, а я, не успев переодеться, приехал в городской черной фуражке и при сабле»[288].

После начала Первой мировой войны офицерские собрания продолжали функционировать на фронте. По утверждению полковника Л.В. Ветошникова, они находились недалеко от места соприкосновения с противником: «Первая линия окопов прикрывалась 2–3 полосами проволочных заграждений по 4—15 рядов кольев в каждой и рогатками, связанными между собой. В некоторых местах на проволочные заграждения накидывались мелкие сетки для предохранения их от разрушения ручными гранатами. Проволочные заграждения частично электрифицировались. Иногда перед бруствером устраивался волчий ров с проволочной сетью на заостренных кольях. Впереди препятствий были заложены самовзрываемые чековые фугасы. Вторая линия окопов находилась в 300–400 шагах позади первой линии и соединялась с ней ходами сообщения. Оборудование окопов было значительно слабее первой линии, но все же впереди имелись препятствия, усиливавшие эту позицию. Задача второй линии состояла в том, чтобы задержать распространение противника в случае прорыва первой линии. Третья, а затем и четвертая линии располагались в 600–800 шагах от второй линии, и, как правило, устрашались они лишь на особо важных участках, имея не всюду искусственные препятствия. В расстоянии от 1 до 2 км от первой линии располагались прочные убежища для начальствующих лиц и штабов с блиндированными наблюдательными пунктами. В некоторых местах устраивались комфортабельные городки-штабы, с офицерским собранием и прочими удобствами»[289].

По воспоминаниям русского военного ученого А.А. Свечина, слишком близкая расположенность полкового имущества к фронту приводила к большим экономическим потерям: «Неуклюжесть полка, не имеющего никакой оседлости и таскающего за собой огромное имущество, иногда ненужное ему в данный момент операций, невольно наводило на мысль о том, чтобы нанять в дальнем тылу, в 200–300 км от фронта, хороший домик или амбар и складывать там до поры до времени лишние тяжести. Это делалось некоторыми полками, но не разрешалось. Шестой Финляндский полк такого склада не имел. Все полковое имущество, оставленное им в Фридрихсгаме, до винного склада офицерского собрания включительно, к великому содроганию кадровых офицеров, было реквизировано с составлением соответствующих описей сформированным там запасным батальоном. Если бы полкам было разрешено устройство складов, то нет сомнения, что полковые патриоты исподволь начали бы обращать излишки денежной экономии полка в вещевые запасы, ценные для того периода, который должен следовать за демобилизацией»[290].

Но этому противились многие военные начальники: «Громадные экономические суммы, выброшенные на рынок, совершенно дезорганизовали бы его и отвлекли бы работу промышленности от удовлетворения нужд, вызванных войной. Итак, многие полки завели, например, по третьему комплекту инструментов для духового оркестра. Никогда производство музыкальных инструментов в России не работало так напряженно и не поглощало столько меди, как во время войны. Алексеев только осенью 1916 г. раскачался скостить со счетов всех полков по сотне тысяч рублей – мероприятие необходимое, но запоздалое; все полки ожидали его гораздо раньше и заблаговременно занимали оборонительное положение, переводя экономические суммы в имущество, хотя бы и ненужное на время войны. Полки деморализовывались в экономическом отношении и с той легкостью, с которой удовлетворялись все их претензии на утраченное снаряжение и одежду. Начальники дивизий подписывали, зажмуря глаза, свидетельства на утрату любого количества предметов снаряжения, заявленных полками, а интендантство должно было немедленно отпускать по этим свидетельствам шинели, пояса, патронташи, палатки и пр. Этим путем все крестьянские женщины сшили себе юбки из палаток. Полк мог доносить после каждого сражения, что он раздет до нитки, и это не накладывало никакой ответственности ни на командира полка, ни на офицеров и ни в малейшей степени не отражалось на количестве распределяемых между полками наград»[291].

Впрочем, офицерские столовые А.А. Свечин предпочитал держать как можно ближе к фронту: «Штаб полка неотлучно сопровождался офицерским собранием. Столовая подчас раскладывалась в двух км от неприятеля. Хозяйственный Колтышев даже протестовал, утверждая, что я не в праве подставлять под расстрел кухню и столовую, купленные на частные средства офицеров. Однажды после обеда в Тарговицах над столом, где только что закончили обедать офицеры, разорвалась шрапнель, перебила тарелки, ранила убиравших стол стрелков. Но я придавал огромное значение тому, чтобы офицеры были всегда хорошо накормлены, по возможности горячей пищей, чтобы я имел возможность оказать известное влияние на пришедших обедать офицеров резерва; наконец, спокойное, уверенное расположение штаба оказывало большое влияние на стойкость полка. Я слышал, как в начале войны капитальный трус генерал Раух привел в полную негодность свою прекрасную 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию требованием, чтобы в штабе, при первом вторжении в Восточную Пруссию, на ночь лошади не расседлывались и ни один офицер не снимал сапог. Дивизия смеялась над начальником дивизии, лично поверявшим ночью, все ли офицеры спят в сапогах, чтобы в случае нужды можно было мгновенно испариться. Поэтому я всегда демонстративно раскладывал весь свой скромный багаж и раздевался на ночь, как